Город людей: ЧИТАТЬ ОНЛАЙН

роман Павла Иевлева

УАЗдао-7

Нажмите, чтобы полистать

 

ИСТОРИОГРАФ. «ИСТОРИЮ ПИШУТ ПОБЕДИТЕЛИ»

— Время гашения?
— Восемнадцать минут!
Комгруппы прижал к лицу вскрытый индпакет — осколком стекла шлема ему отхватило кончик носа. Подпортили мужику внешность. Кровь смешивалась со слезами, заливая бороду — больно, наверное.
Щитовой валяется, где упал. Заняться им некому — все увлеченно палят, укрывшись за обломками стен и переводя боезапас на гильзовую россыпь. Все, кроме меня. Мне положено сидеть, как мышь под метлой, и не отсвечивать. Чтобы не было соблазна повоевать, из оружия дают только пистолет. Из него мне полагается, в случае чего, героически застрелиться. Я честно предупредил, что не собираюсь заниматься такими глупостями, но пистолет взял. Раз висит кобура — не огурец же в ней носить?
Я — м-оператор. То есть, ценное оборудование и дефицитный ресурс. За потерю драгоценного меня комгруппы не то что нос — вообще все выступающее оторвут. Он выразительно смотрит поверх промокшего кровью и слезами комка марли на лице — то на меня, то на щитового.
Часы на запястье пискнули. Семнадцать минут. Я пополз, собирая броником пыль, каменную крошку и стреляные гильзы. Бездна изящества. Над невысоким куском обрушенной взрывом стены, издавая резкие звуки рвущегося полотна, простригли воздух скорострелки. Вжался в плиты пола, сожалея о своей трехмерности. Сверху меня осыпало взвесью дробленого камня.
Щит валяется в стороне, на бойце остался нагрудник-зацеп и пропитавшийся кровью броник. Чтобы его снять, тушку надо перевернуть, а он тот еще кабан. В щитовые берут самых здоровых — штурмовой щит весит полцентнера, плюс тяжелый бронежилет на пятнадцать кило. Человек-танк. И все равно навертели дырок. Наверное, за меня приняли. Меня раньше никто не хотел так целенаправленно, упорно и адресно убить. Подумать только, а когда-то я грустил о своей невостребованности социумом!
Будьте осторожны в своих желаниях.
Пи-и-ип! Шестнадцать минут. Я еще жив. Слава баллистике, скорострелки не дают рикошетов. Уперся ногами и плечом, напрягся — и кое-как перевалил раненого на бок. Стараясь не поднимать голову выше камней, распряг ремни, стащил подвесную и броник, расстегнул камуфляж.
— Куда тебя?
— Не понял… — прохрипел он. — Щит…
— Факинг щит! — согласился я.
— Я хотел…
Я так и не понял, чего хотел раненый, потому что началась атака и все перекрыл грохот стрельбы. Борух, укрывшись за обломком стены, пытался прижать нападающих из ручного пулемета. Ухнул подствольник, ударили автоматы. Люди занялись любимейшим из человеческих занятий — азартным взаимоистреблением. А вот раненого перевязать, кроме меня, некому.
Распластавшись на камнях, как раздавленная колесом лягушка, полил бойца водой из фляги. Смыв кровь, обнаружил два входных — в правую грудную мышцу и чуть ниже, в область живота. Первая рана пускала пузыри, вторая обильно кровила темной кровью. Наверное, это плохо. Ранения оказались сквозные. С одной стороны, лишнего металла в организме не осталось, с другой — дырок в два раза больше.

Пятнадцать минут. Наложив на раны марлевые подушки, приклеил их, как сумел, полосами пластыря. Кровь течь почти перестала. Не факт, что его это спасет, но я больше ничего сделать не могу, а отрядный медик с его волшебной аптечкой лежит мертвым на открытом, простреливаемом пространстве. С тем же успехом аптечка могла быть на Луне. Если в этом срезе, конечно, есть Луна. Плотность огня такая, что мертвое тело дергается от попаданий, как живое.
Отполз обратно. Волочь щитового за собой не стал: во-первых, он потерял сознание и ему все равно, где лежать, а во-вторых — все равно не утащу.
— Спасибо, — сказал невнятно полуносый комгруппы.
— Обращайтесь, — кивнул я тяжелым шлемом.
Стрельба стихла, атакующие откатились для перегруппировки. Оставалось четырнадцать минут до отката репера.
— Блоп-блоп-блоп, — серия глухих влажных разрывов. Командир атакующих активировал подрыв «смерть-пакетов». Тела на поле подпрыгнули, окутавшись красными облачками кровавого аэрозоля. Если кто-то из них был только ранен — ему не повезло. Вот почему у нас до сих пор ни одного пленного. Это я должен, если что, гордо застрелиться сам — а их никто не спрашивает. Их чешуйчатые кирасы отлично держат пулю, но на ремнях электронный замок, ключ от которого у командира звена. Попробуешь снять сам — подрыв. Разрежешь ремень — подрыв. Удалился от командира слишком далеко — подрыв. Убили командира — подрыв всего звена, поэтому их командиры в атаку не ходят. Сидят, гады, в овражке, смотрят на нас через камеры висящего высоко над лесом дрона. Уже третьего — двух наш снайпер сбил, и этот не приближается.
Тринадцать минут. Затишье. Собираются с силами. Моральный дух у них уже не тот, что в начале. Пообломались. Думаю, система самоподрыва не способствует позитивному мышлению. Хотя может быть, они, наоборот, гордятся привязанной к пузу гранатой? Может, они все поголовно буси-самураи-камикадзе?

«Вышло солнце из-за Фудзи,
По реке поплыли буси…»

А я не самурай, стреляться не собираюсь. Что я такого важного выдам, попав в плен? Фасон Ольгиных трусов? Нападающие и так знают, кто мы такие и где находимся. В этом их преимущество.
Двенадцать минут.
— Отобьемся, Борь? — спросил я привалившегося рядом майора.
— Сейчас или вообще? — он не отрывался от оптики своего «Барсука».
— И так и этак.
— Сейчас они попробуют нас выбить всеми наличными силами, и получат сюрприз, который либо сработает, либо нет. Если нет, то будет весело.
— А вообще?
— А вообще… О, зашевелились вроде!
— Движение на десять часов! — подтвердил наблюдатель сверху.
— Артиллерия, готовность? — прогундел комгруппы.
Я удивленно обернулся — в углу полуразрушенной комнаты двое военных быстро изготавливали к стрельбе «Галл». Один щурился глазом в прицельное устройство, второй держал в руках похожий на оперенную булаву минометный выстрел. Вот, значит, какой у нас «сюрприз». Ого.
— Есть готовность! — отрапортовал тот, что с прицелом.
Никогда не мог понять, как они вообще куда-то попадают из таких штук — оно же вверх стреляет!
— Ждем команды, пусть втянутся в атаку!
Одиннадцать минут. Самой атаки я не видел — Борух шарахнул меня кулаком по шлему, чтобы не высовывался. Было не больно, но обидно. Треск скорострелок смешался с грохотом не такого продвинутого, но ничуть не менее смертоносного огнестрела, на меня посыпалась пыль и горячие гильзы, пришлось отползать.
— Ждите, ждите, ждите… — Пора!
Миномет захлопал удивительно тихо, как в ладоши — оператор кидал в ствол гранату, пригибался — пух! И тут же следующая. После шестой стрельба наступающих внезапно прекратилась. Секунда тишины, горестный, исполненный безнадежной тоски вскрик и, — блоп-блоп-блоп-блоп, — длинная серия подрывов.
— Есть накрытие! — доложил наблюдатель. — Вижу дым над командным пунктом!
Я посмотрел на таймер — оставалось еще пять минут до гашения. Быстро мы…

— Вот и всё, — констатировал присевший рядом Борух. — Накрыли командиров, и пошли самоподрывы… Если кто и выжил, теперь им не до нас.
Инженеры головы сломали, пытаясь заглушить сигналы самоподрыва или, наоборот, подобрать инициирующую команду, а военные раз — и обошлись без этих хитростей. Против лома нет приема.
— Так ты считаешь, отобьемся? Вообще?
— Они уже не те, что раньше, — сказал задумчиво майор. — И кадры похуже пошли, и оружие… Раньше скорострелки были у всех, а сегодня — только у каждого десятого. Остальные со старыми «калашами», как лохи. В первой высадке каждый был в полном композитном бронекомплекте, а сейчас — одна кираса. Понимаешь, что это значит?
— Их ресурсы тоже не бесконечны.
— В общем, не ссы, писатель, прорвемся.
— Я не писатель, — запротестовал я. — Я официальный историограф Коммуны!
— Тем более, — серьезно сказал Борух. — Историю, сам знаешь — пишут победители!

КОММУНАРЫ. КАТАСТРОФА

— Значит, откроется здесь? — молодой, удивительно блеклой внешности, человек в штатском заинтересованно осматривал обвитую толстыми кабелями металлическую арку.
— Если откроется… — буркнул недовольно Матвеев.
— Ну, Игорь Иванович! — профессор Воронцов возмущенно вскочил со стула. — Мы же сто раз обсуждали…
— Мы не обсуждали, — желчно ответил худой и нервный, одетый в потасканный и не очень чистый лабораторный халат ученый, — вы вещали, заткнувши уши…
— При всем уважении… — у профессора Воронцова халат был идеально бел, выглажен и накрахмален, а внешность настолько академическая, что так и просилась портретом в школьный кабинет физики, между Ньютоном и Кюри. — При всем уважении, товарищ Матвеев, но ваша позиция кажется мне недостаточно аргументированной. Пораженческой мне кажется ваша позиция!
— Товарищи, товарищи! — примирительно сказал директор ИТИ Лебедев, крупный широкоплечий мужчина с черной пиратской повязкой через левый глаз. — Все имели возможность выступить на совещании вчера, давайте не будем повторяться… Решение принято, правда, товарищ Куратор?
Человек в штатском внимательно посмотрел на ученых, помолчал, а потом уверенно кивнул.
— Принято, — сказал он жестко. — Партия и правительство ждут от вас результата, товарищи ученые. В вашу установку вложены огромные народные средства, и пора уже показать, что вложены они не зря.
«Какой он все-таки неприятный, — подумала Ольга, — вот все вроде правильно говорит, а ощущение гадкое, как будто врет».
Временно приставленная к Куратору сопровождающей от института, девушка откровенно тяготилась этой обязанностью. В первом отделе, где она работала помощницей, накопилась куча бумаг, требующих разбора, — к режиму секретности в Институте относились более чем серьезно, — но прибывший из столицы, слишком молодой для такого высокого поста функционер не отпускал ее от себя целыми днями. В ее положении это было утомительно физически и тяжело морально. Особенно после вчерашней безобразной сцены…
— Итак, — утверждающе сказал Куратор, — проход открывается здесь, в него пойдет товарищ Курценко…
Все посмотрели на высокого блондина, одетого, как турист, — в сапогах, с рюкзаком, в полевой форме без знаков различия. На груди у него висела новенькая фотокамера «Ленинград», а за плечами — потертый карабин Симонова. Среди белых халатов он выглядел несколько вызывающе.
— Вы готовы, Андрей?
— Всегда готов! — отдал шутливый салют «турист».
— Почему он? — спросил у Ольги шепотом Мигель, жгучий брюнет, дитя испанской революции, один из немногих допущенных к Установке мэнээсов. Вообще-то, его звали Хулио Мигель, но он, по понятным причинам, предпочитал представляться вторым именем.
— Почему этот непонятный Андрей? — настойчиво повторил испанец. — Чем я, например, хуже? Откуда он вообще взялся, этот Курценко?
— Куратор с собой привез, — ответила девушка нехотя.
— Ну вот, мы работаем-работаем, а как первый шаг в неведомое — так привозят какого-то… — недовольно шептал Мигель. — Вся слава ему…
— Какая слава? — осадила его Ольга. — При нашем-то режиме секретности…
— Всем, кроме товарища Курценко, покинуть рабочий зал! — провозгласил Лебедев торжественно. — Давайте, давайте, товарищи, соблюдайте технику безопасности!
— Эх, я бы… — продолжал страдать по романтике странствий Мигель, глядя на зал установки через толстое бронестекло аппаратной. Перед аркой переминался с ноги на ногу, ожидая команды, Андрей, и испанец ему люто завидовал. — Это как, не знаю… Как в космос полететь!
— Помолчите, товарищ Эквимоса, — недовольно сказал ему Воронцов. — Займите свое место у пульта, мы начинаем.
Вскоре у обзорного стекла остались только Куратор и Ольга, у которых в аппаратной никаких функций не было.
— Вы подумали над моими словами, Ольга? — тихо спросил ее молодой человек, глядя мимо.
— Подумала, — решительно, но так же тихо ответила девушка, — и решила, что ваше поведение недостойно коммуниста и честного человека.
— Напрасно, напрасно… — сказал тот рассеянно, как будто в пространство, — теперь ведь все изменится…
— Готовность!
— Есть готовность! — перекликивались в зале.
— Реактор?
— Шестьдесят от максимума!
— Напряженность?
— Растет по графику! Пятьдесят, пятьдесят пять, семьдесят, восемьдесят пять… Восемьдесят семь, восемьдесят семь… — остановка динамики! Нет роста поля!
— Реактор на семьдесят! Поднимайте мощность!
— Девяносто, девяносто два… Медленно растем!
— Реактор на семьдесят пять!
— Мало!
— Опасно работаете, — громко сказал Матвеев. — Реактор в конце ресурсного цикла, не стоит выше трех четвертей мощность поднимать.
— Риск небольшой, — не согласился Воронцов. — Даже если паропроводы опять засифонят, ничего страшного. Плановая остановка вот-вот, заодно и заменим.
Матвеев молча пожал плечами.
— Реактор восемьдесят, поле сто! Установка в режиме!
— Отсчет!
— Десять, девять, восемь…
«Великий момент, торжество советской науки, — подумала Ольга, — а я о каких-то глупостях думаю. Испортил настроение Куратор этот…»
— Три, два один… Разряд!
Все напряженно уставились в обзорное окно. Лампы в помещении пригасли и тревожно загудели, больше ничего не происходило. Стоящий перед аркой Курценко недоуменно повернулся и развел руки в вопросительном жесте. Мол: «И что?»
— Добавьте энергии! — нервно вскрикнул Воронцов. — Мало!
— И так пятьдесят мегаватт качаем, — ответил ему Матвеев. — Куда еще?
— Добавьте!
— Реактор восемьдесят пять! Давление первого контура в красной зоне! Давит из-под уплотнителей! Поле сто десять!
— Да гасите уже, рванет! — зло сказал Матвеев.
— Есть реакция поля! Есть! — закричал от своего пульта Мигель, показывая пальцем на стрелку большого квадратного прибора. — Сейчас откроется!
— Неужели? — подскочил Воронцов.
— Отключайте! — неожиданно закричал Матвеев. — Отключайте, не тот вектор! Вы что, не видите?
— Опять вы, това… — начал директор.
Свет моргнул, пол дрогнул, по герметичной аппаратной как будто пронесся холодный сквозняк. Гул оборудования резко затих, лампы снова загорелись в полный накал. В тишине стало слышно, как стрекочет фиксирующий ход эксперимента киноаппарат. Перед аркой растерянно стоял Курценко.
— Не работает ваша установка, — констатировал Куратор. Голос его был спокоен, но стоявшая рядом Ольга видела, что он в бешенстве. Еще бы — такое крушение планов…
— Ответите вы за свой саботаж, товарищи ученые… — сказал молодой человек зловеще, но его никто не слушал.
— Автоматика отрубила по превышению поля, — сказал Мигель. — Был какой-то пик…
— Что-то определенно было… — засуетился Воронцов. — Дайте мне ленту самописца… Да, вот же, скачок! Установка сработала! Но почему…
На стене аппаратной громко зазуммерил телефон внутренней связи.
— Да, я, у аппарата… — ответил Лебедев. — Что?
— Что исчезло? — голос его стал изумленным. — Вы что, шутите так? Вы там что, пьяные?
Держа в руке черную эбонитовую трубку, директор повернулся к коллегам. Лицо его было растерянным, единственный глаз глупо моргал.
— Говорят, там солнце исчезло…

ИСТОРИОГРАФ. «ФЕНОМЕН ОЧЕВИДЦА»

На «боевые» меня теперь дергали редко. Безумие первых дней осады, когда приходилось спать, не раздеваясь, в обнимку с планшетом, схлынуло. Наладился график работы операторов, пошла ротация на блокпостах, организовался отдых. Да и сами штурмовки стали куда реже — отбившись от первого внезапного натиска, Коммуна устояла, удержала ключевые реперы, перевела конфликт в позиционную фазу. Постепенно и до меня дошла старая солдатская мудрость — война, как и вся остальная жизнь, по большей части состоит из рутины.
Коммуна жила почти обычной жизнью — прорывов больше не было, и о боевых действиях напоминали только блокпосты у реперов да обязательные тренировки ополчения: полковник Карасов пытался сделать из него что-то хотя бы условно боеспособное. Получалось, со слов Боруха, так себе: солдаты из коммунаров — как из говна пуля. Задачу им, впрочем, нарезали несложную — в случае чего продержаться хотя бы пять минут, пока не примчится ближайшая ГБР. То есть — погибнуть, подав сигнал о вторжении.
Затянувшаяся война шла «малой кровью на чужой территории», но заметно высасывала ресурсы, прежде всего, кадровые — охрана реперов в ключевых срезах оттягивала на себя немало людей, да и потери случались. Проблемы малочисленности населения еще более обострились, и на блокпостах стояли, в основном, подростки, почти дети. С серьезными лицами, преисполненные чувства ответственности, они дежурили днем и ночью, держа наизготовку старые карабины и новые ПП. Мне от этого было не по себе. По инерции из прошлой жизни казалось странным доверять детям такую ответственную и опасную задачу, но в Коммуне отношение к ним совсем другое. Проще, с большим прагматизмом и меньшей сентиментальностью. Да и дети сильно отличаются от тех, что я помнил по материнскому срезу — ни намека на унылую инфантильность молодежи информационной эпохи. Здешние двенадцатилетки серьезнее, чем мои земляки, достигшие возраста алкогольной свободы. И сильно отличаются от старшего поколения. Их лица напоминают фотографии времен войны, с которых недетскими глазами смотрят стоящие на снарядных ящиках у станков подростки. Мне это совсем не нравилось, но во внутреннюю политику Коммуны я, разумеется, не лез.
На моих занятиях теперь частенько засыпали. Я ничуть не расстраивался, и запретил остальным их будить. Детскому организму сон приносит определенно больше пользы, чем лекции. Особенно мои.
Я читал два курса. В первую голову — теорию, условно говоря, вычислительных систем. В самом общем разрезе, без технической ерундистики. Рассказывал о том, что такое компьютеры, как устроены, какую роль они играют в разных сферах человеческой жизни, что могут, чего не могут и почему. Типа курса информатики для средних школ. Современным подросткам моего среза было бы скучно до зевоты — они окружены умной электроникой с детства и воспринимают ее как нечто естественное. Но здешние слушали, как научную фантастику.
Второй курс — микс из новейшей истории, философии и социологии материнского среза. Рассказы о том, «как там люди живут». Его было бы небесполезно послушать и моим бывшим юным землякам, но кто ж им даст? В тех школах запрещено рассказывать детям о том, как устроен мир. Только бумажная жвачка насмерть выхолощенных учебников. В Коммуне же, к моему удивлению, никому и в голову не приходило контролировать мои лекции. Ну, или мне так казалось, не знаю. Во всяком случае, никто ни разу не сказал мне: «Что ты несешь, Артем? Детям это рано/лишнее/сложно!» Коммуна, несмотря на название, выглядела на удивление мало идеологизированным обществом. Или мне так казалось.

— Нет, Настенька, — терпеливо отвечал я белокурой пигалице в тревожно-оранжевом, как спасжилет, платьице. — Твой вопрос не имеет ответа. В истории нет никакого «на самом деле». История — это своеобразный литературный жанр, книжная игра, если угодно. Историк изучает, что написали другие авторы до него, и, на основе их книг, пишет новую, которую, через годы, будут изучать следующие историки. Книжки о книжках, написанные по книжкам про книжки — это и есть наука история. Существенная часть того, что мы знаем, например, о Древней Греции, почерпнута из художественных книг слепого писателя Гомера, который, вполне возможно, сам является литературным персонажем, выдуманным Геродотом.
— Я не понимаю! — морщит курносый нос юная блондинка. — Ну ладно, Греция. Но ведь то, о чем вы рассказывали сегодня, случилось не так давно, есть люди, которые все видели своими глазами! Почему нельзя просто спросить их?
— Это немного не так работает, — я придумывал на ходу, как объяснить этим сообразительным, но юным слушателям «феномен очевидца». — Давай попробуем на примерах, ты не против?
Девочка серьезно кивнула, соглашаясь.
— Все мы знаем, что Коммуна сейчас в состоянии… ну, скажем, войны. Так?
Дети в аудитории оживились, в глаза засветился живой интерес, кто-то даже растолкал спящих рядом. Тема явно была всем интересна.
— Это началось совсем недавно, то есть, ты видела все своими глазами, верно?
— Да, конечно, — подтвердила девочка.
— А теперь давай представим, что прошло лет этак пятьдесят, и к тебе приходит твой внук!
Дети тихонько захихикали, фыркая в ладошки.
— Бабушка, бабушка Настя! — запищал я нарочито тонким голосом. — А расскажи, что случилось, когда на Коммуну напали?
Смешки усилились, но белобрысая ответила совершенно серьезно, тщательно выбирая слова:
— Слушай, внучек! В тот год, когда мне исполнилось двенадцать лет, и я была совсем как ты сейчас, на нашу Коммуну напали агрессоры!
«Агрессоры, значит, — подумал я, — вот и термин устаканился. Актуализация через символизацию».
Хихиканье в зале затихло, дети внимательно слушали.
— Темной ночью, когда все в Коммуне спали, с оружием в руках ворвались они через реперные точки в город и начали убивать направо и налево из своих страшных, пробивающих человека насквозь, скорострелок! Многих они успели убить, но наше ополчение бросилось на защиту мирных людей и отбило нападение. Тогда агрессоры решили закрыть нам все пути и устроить блокаду. Они захватили наши реперы в других срезах, надеясь, что мы сдадимся. Но мы не сдались! Нам пришлось тяжело — наши ополченцы отбивали у врага репер за репером, многие из них погибли в бою. Некому было защищать Коммуну и мы, дети, сами взяли в руки оружие! Мы выстояли и не дали агрессорам задушить нас в кольце блокады, но мы никогда не забудем тех, кто не дожил до победы!
Девочка замолчала, и дети в аудитории внезапно зааплодировали, разбудив последних спящих.
«Плывут пароходы — привет Мальчишу!» — невольно вспомнилось мне. Экая талантливая девчушка! Вот бы кому историю писать… До чего складно вышло! В конце концов, главное в истории — как ее отрефлексировал социум. Ну и дидактический пример для подрастающего поколения.
— Молодец! — совершенно искренне похвалил я девочку. — Отлично рассказала. Это настоящая История, именно это и будут учить в школе ваши внуки. А теперь давай посмотрим, что из этого ты видела на самом деле.
— Ну… — белобрысая растерялась. — Я проснулась от выстрелов…
— Вот здесь уже стоп, — прервал я ее, — ты сразу поняла, что это выстрелы? Ты до этого слышала много выстрелов?
— Нет, — призналась смущенно девочка, — я не поняла, что это за шум, просто проснулась и забеспокоилась. Мне потом уже сказали, что это была стрельба…
— Дальше что было?
— Заработала сирена, мы все немного… Ладно, мы сильно испугались. Это не было похоже на учебную тревогу. Потом пришла Ирина, наша учительница.
«Ага, значит, живет не в семье», — машинально отметил я. В Коммуне это было дело обычное, большинство детей лет с десяти живут в детских общежитиях, хотя некоторые ходят ночевать к родителям. Это, кажется, никак не регламентируется. Ну, или я не знаю каких-то неписанных правил. Я до сих пор не всегда ориентируюсь в здешних социальных умолчаниях.
— Она сказала, что всем детям надо срочно спуститься в Убежище. На лестнице было темно, горели аварийные лампы, но в Убежище зажгли свет. Там были другие дети и несколько учительниц, они сказали, что на Коммуну напали, но мы не должны волноваться, потому что ополчение нас защитит. Мальчишки требовали дать им оружие, но им не дали, конечно. Вот бы они навоевали тогда! — засмеялась она. — Ведь стрелять нас еще не учили… Мы сидели там до утра, как будто в дни Катастрофы, а потом нам сказали, что все закончилось, наши победили, и отпустили на занятия, или спать — кто как хочет…
— Ты, Настя, типичный свидетель исторических событий, — сказал я одобрительно. — Ты совершенно точно знаешь, что произошло, но при этом сама ничего не видела. Ты проснулась, какой-то шум, все испугались, побежали прятаться. И уже потом тебе объяснили, каким именно событиям ты была свидетелем. Причем объяснили люди, которые видели не больше тебя, и которым рассказали те, кто никак в происходящем не участвовал. Так и создается История.
— Но… — девочка заметно растерялась. — Разве все было не так, как я сказала?
— Дело не в этом. Я сам тогда валялся со сломанной ногой и вообще все проспал, так что все, что я знаю — точно так же, с чужих слов. Более того, если поговорить с непосредственным участником — например, с тем, кто отражал нападение, — мы узнаем не намного больше. «Из темноты выскочили какие-то люди, начали стрелять, я стрелял в ответ, друга убили, меня ранили, подошло подкрепление, их оттеснили обратно, меня унесли в госпиталь…» Так было, Юра? — обратился я к одному из сидящих на заднем ряду взрослых. (Послушать мои лекции приходили не только дети, и это было предметом моей умеренной гордости).
— Именно так, факт! — смущенно пробасил с заднего ряда Юрик Семецкий. Я знал, что он был тогда в дежурной смене ополчения. — Чудом не убили меня! А кто, чего, зачем — это уж потом узнал. Не до того было…
— Так что, возвращаясь к первому вопросу: хотя мы своими глазами наблюдаем этот кризис, но какую версию «на самом деле» будут знать наши внуки, зависит от того, кто будет эту историю писать.
— А разве не вы? — спросили сразу несколько детских голосов.

Когда жизнь отчасти вернулась в мирную колею — работа с компьютерным железом, лекции в школе и так далее, — для меня пришло время всерьез взяться за новую общественную обязанность — историографию. Написание истории Коммуны, начиная от Катастрофы и до сегодняшнего дня. Вдохновленный этой идеей Председатель Совета, которого все звали просто «Палыч», безапелляционно назначил меня штатным хронистом: «Ты ж писатель? Вот ты и напишешь!».
Палыч обязал всех коммунаров первого поколения мне помогать: «Взбодрите память для общей пользы, товарищи! Поделитесь с молодежью ценным опытом!» — но сам участвовать в исторических изысканиях не спешил. Остальные, если честно, тоже не рвались. В отличие от дежурных ветеранов моего школьного детства, всегда готовых в красках расписать, как они Берлин брали, здешние Первые отчего-то вспоминали прошлое весьма неохотно. То ли потому, что действительно хорошо его помнили, то ли потому, что там были не только героические страницы. Профессор Воронцов, который больше всех знал о первых днях Катастрофы, вообще бегал от меня, как черт от ладана, отмахиваясь от всех расспросов и ссылаясь на крайнюю занятость.
Моим главным историческим источником стала Ольга.
Мы больше не были парой — ее вещи исчезли из шкафа в прихожей. Выселяться из «семейной» комнаты от меня никто не потребовал, так что я там и остался. Тем более, что от «несемейных» она отличалась только шириной кровати. В кровати было иногда одиноко, но скорее в части физиологии, чем всего прочего. Был ли я обижен на нее? Ну, разве что совсем чуть-чуть. Довольно глупо обижаться на человека, что он такой, какой есть. Правильнее винить себя за то, что оценил его неверно. Я же прекрасно знал, что «отношения» для Ольги — просто еще один способ достижения целей.
Положа руку на сердце — я не очень по ней скучал. (Положа руку ниже — да, еще как). Я знал, что рано или поздно мы расстанемся. И даже испытал некоторое облегчение, когда это, наконец, произошло. Если быть с собой неприятно-честным, то Ольга — не мой уровень. Она — героиня мифа, «та самая Громова», она умна, красива, отважна и решительна. (А еще у нее роскошная задница). Лучше не сравнивать с собой, впадешь в рефлексию (нет, не по поводу задницы).
Ну и социальная роль «мужик Громовой» меня тоже временами утомляла. Женщины с нездоровым интересом высматривают «что она в нем нашла?». (Не туда смотрите, дамы! Моя сила в уме, обаянии и харизме!) А мужчины косятся с таким опасливым восхищением, как будто я самку гепарда трахаю. Ну, то есть она красивая, конечно, но не проще ли бабу найти?
Хотелось для разнообразия уже побыть просто собой.
В общем, мы общались не как разведенные супруги, а как старые знакомые. Это со всех сторон удобнее. Если выдавался свободный вечер, встречались за столиком ресторана. Ольга пила легкое вино, которое ей неизменно приносил Вазген, рассеянно крошила на тонкий лаваш домашний сыр с зеленью — и рассказывала. Я записывал. Карандашом в подаренный лично Палычем для такого дела толстый блокнот — в красной кожаной обложке с тиснёной золотом надписью «Делегату партийной конференции». Наверное, он должен был настраивать меня на исторический лад. Восстанавливать писчий навык после клавиатурного было сущим мучением, но с ноутбуком тут неудобно — ни розеток, ни вайфая, да и столы под это не рассчитаны.
Ольга рассказывала отстранённо, как будто не про себя, а про какого-то другого, причем давно умершего человека. С легким сожалением о его судьбе, но без эмоциональной связи. Я постепенно выстраивал для себя причудливую и неоднозначную картину событий. Впрочем, на некоторые вопросы она отказывалась отвечать наотрез: «Это не то, что стоит вносить в хроники, поверь мне…» или «Это закрытая информация, и лучше бы ей такой и остаться…». Иногда удавалось пригласить за наш столик кого-то из удачно подвернувшихся Первых (да хоть того же Вазгена, он, оказывается, долгое время тащил на себе всю хозчасть Института и по многим событиям тех дней был в курсе поболее Палыча), но они не горели энтузиазмом. Клещами буквально приходилось тянуть подробности.
В общем, первоначальный энтузиазм Первых по мере написания истории Коммуны угасал тем быстрее, чем меньше она получалась похожей на героическую повесть для школьников.

КОММУНАРЫ. ДЕНЬ ДО

— Вы очень красивая девушка, Ольга, — сказал Куратор. — Даже беременность вам удивительно к лицу.
— Спасибо, — ей было неловко и неприятно от этого разговора. Они стояли у окна в директорском кабинете, который Куратор без малейшего смущения занял, вытеснив Палыча в комнатку зама. — Я принесла документы, как вы просили. Что-то еще нужно?
— Да, — сказал этот странный, какой-то серый и блеклый человек. — Мне нужны вы, Ольга.
— Не поняла вас, товарищ…
— Завтра будет физпуск установки, и на этом моя работа тут закончится. Я уеду из Загорска-двенадцать туда, где будут строить настоящую, большую Установку, через которую пойдет грузопоток. Я буду курировать целое направление! Не менее важное, чем атомный проект, который курировал Берия…
«Так вот кем ты себя видишь… — непроизвольно подумала Ольга, — новым Берией?»
«Лаврентий Палыч Берия не оправдал доверия…» — вспомнился ей стишок.
— Я предлагаю вам ехать со мной, Ольга.
— В каком качестве?
— В любом. Ребенок меня не смущает.
— Я замужем, и не понимаю, о чем вы…
— Твой муж — старый инвалид на ничтожной должности без малейших перспектив. Начальник охраны Института? Синекура для ветерана, а не место. Он никто, бросай его.
— Вы с ума сошли? — Ольга задохнулась от негодования. — Иван потерял ногу на войне, он герой, у него медаль «За отвагу»! И ничего он не старый, ему всего сорок два!
— А тебе двадцать три. Ты правда хочешь закопать себя тут, в этой глуши? В первом отделе бумажки перекладывать? Ведь ты умная, амбициозная девушка, я вижу. У тебя большие способности.
— Мы разве уже на «ты»? — холодно ответила Ольга. — Я люблю своего мужа, и не считаю допустимым разговор со мной в таком тоне. Вот документы, которые вы просили. Если вам больше ничего не нужно, я пойду, мне нужно переложить еще много бумажек в первом отделе.
— Подумайте о том, что я вам сказал, — ответил Куратор и отвернулся к окну. — Иначе будете жалеть о своем решении.
Ольга вышла из кабинета, и долгое время просто брела, не понимая куда, пока не пришла в себя на лавочке в парке. И такого человека партия поставила Куратором проекта? Как это могло случиться? Неужели не разглядели за деловыми качествами порочную личность? Или это какая-то проверка?
Подумав, Ольга решила не говорить ничего мужу. Он слишком ее любит и может поступить необдуманно. Завтра установка заработает, Куратор уедет, и все закончится.
«Как он посмел так говорить про Ивана! — думала она. — Про этого замечательного, умного, честного и сильного человека!».
Ольга действительно любила своего мужа. Неважно, что он старше. Зато сколько он всего знает и умеет! А как интересно рассказывает! И какой сильный! Подумаешь, ноги ниже колена нет — он и на протезе успевает столько, что иной и на двух ногах не угонится.
Прогулявшись и успокоившись, она вернулась в институт, где вскоре состоялось совещание.
— Я предлагаю отложить пуск на два месяца, — скучно и монотонно докладывал Матвеев.
— На каком основании? — возмущался Воронцов.
— Во-первых, наш реактор практически выработал топливо и рабочий ресурс. К нам уже выехали специалисты с Севфлота, руководить перезагрузкой ТВЭЛов. Заодно проведем профилактику, заменим паропроводы, а то заплата на заплате. Текущее состояние реактора не позволяет использовать его на полной мощности.
— Нам хватит! Расчеты показывают…
— И о расчетах, — перебил его Матвеев. — Их результат неоднозначен. Воспроизведение эффекта прокола на больших мощностях может вызвать фазовые сдвиги с непредсказуемыми последствиями.
— Это только ваше мнение! — горячился Воронцов.
— А вы здесь видите еще какого-нибудь специалиста по физике Мультиверсума? Чтобы сравнить мнения?
Воронцов заметно обиделся. Ольга подумала, что Матвеев, конечно, гениальный ученый, но ладить с людьми у него получается не очень хорошо.
— Товарищи! — сказал свое веское слово директор. — Спокойнее! Нам надо принять решение по физическому пуску установки. Матвеев считает, что мы не готовы…
— Я глубоко уважаю товарища Матвеева как ученого, — твердо заявил Воронцов, — но за установку отвечаю я. И я готов ответить перед партией, если она не заработает!
Воцарилась напряженная тишина.
— Так, — сказал вдруг Куратор, — я не ученый, но я знаю, что партия и правительство ждут от нас немедленного решения вопроса совмещенных территорий. Вы все знаете международную обстановку, какая напряженная техническая гонка идет между нашей страной и империалистическими державами Запада. Мне не надо объяснять вам, какое преимущество получит советский народ, если ему будет, куда укрыть мирное население и материальные ценности на случай весьма вероятного атомного конфликта. Каждый день промедления увеличивает риск того, что о вашем — нашем! — проекте узнают западные разведки. И что тогда произойдет, как вы думаете?
Ему никто не ответил, и он продолжил:
— А я скажу вам — война начнется уже на следующий день. Империалисты пойдут на все, чтобы мы не успели реализовать преимущество, которое сделает Советский Союз неуязвимым для их атомного оружия! Наши атомщики, офицеры-подводники, летчики-испытатели, ракетчики и другие советские специалисты ежедневно рискуют своими жизнями, чтобы обеспечить страну новейшим оружием и средствами защиты, так что нам ли с вами говорить о рисках?
У Ольги опять возникло неприятное ощущение, что все эти совершенно правильные слова, с которыми она всем сердцем согласна, произносятся как-то не так. Отвратительная, недостойная мысль, что этого человека на самом деле волнует лишь его личный карьерный успех, занозой застряла в голове.
— Товарищи, — поднялся из-за стола директор, — давайте посмотрим на это как ученые, без эмоций.
— Сергей Яковлевич — обратился он к Воронцову, — допустим — только допустим, — что установка сработает нештатно. Что может произойти в этом случае?
— Мы сожжем впустую десяток мегаватт, — пожал плечами Воронцов, — но реактор у нас свой. Да, ресурс парогенераторов на исходе и ТВЭЛы почти выработаны, но на один запуск их хватит, а потом мы все равно собирались расхолаживать его для перезагрузки.
— А он не может… Ну, взорваться? — поинтересовался Куратор.
«А как же: «Нам ли говорить о рисках?» — Ольге захотелось вернуть ему его же слова, но она, конечно, промолчала.
— Физика водо-водяных реакторов такова, что, даже в случае мгновенного бесконтрольного повышения мощности, атомного взрыва не случится, — пояснил Воронцов. — С ростом мощности увеличивается температура, следовательно, уменьшается реактивность, и мощность опять падает.
— А вы что скажете, Игорь Иванович? — директор повернулся к Матвееву.
— Меня смущают два момента, — ответил тот. — Первый — из-за состояния реактора у нас не будет резерва по мощности и ресурсу. Однократный запуск на трех четвертях от максимума — и никакой второй попытки.
— Она не понадобится! — подскочил Воронцов.
— И второй, — продолжил Матвеев невозмутимо. — Есть неопределенность в результатах расчетов. Мы до сих пор не очень понимаем, как меняется фаза поля от градиента мощности…
— Давай так, Игорь, — перебил его Лебедев, перейдя на «ты». — Что может случиться?
— Не знаю, Палыч, — неожиданно тихо и как-то устало ответил ученый. — И это-то мне и не нравится.
— Пойми, твое «не знаю», против «я уверен» Сергея…
— Именно этим и отличается настоящий ученый от…
— От кого? — запальчиво вскричал Воронцов. — Давайте, Матвеев, назовите меня в лицо… Как вы там меня называете? «Слесарь от науки», да? Так вот, товарищ Лебедев! Я официально прошу вас оградить меня от инсинуаций этого волюнтариста!
— Ничего себе загнул! — удивленно покачал головой Матвеев.

Вечером Ольга пришла в их крохотную, но отдельную квартирку в жилом корпусе. Засидевшийся допоздна над работой муж отложил бумаги, немного неловко встал, высвобождая из-за стола протез, но, сделав шаг навстречу, обнял ее как всегда — тепло и крепко, так, что сердце на секунду зашлось от этой близости.
— Как ты, дорогая? И как он? — спросил Иван, положив широкую сильную ладонь на ее округлившийся живот.
— Что сразу «он»? — засмеялась Ольга. — Может, «она».
— Нет, это сын, я чувствую, — ответил муж серьезно.
— Толкается. Лизавета Львовна говорит — все хорошо, анализы в норме.
— Лизавета — биохимик, а не гинеколог…
— У нее есть медицинское образование, а главное — у нее своих трое, так что практического опыта ей не занимать, — улыбнулась Ольга.
— Береги себя, ты много работаешь. Совсем загонял тебя этот Куратор.
Наверное, Ольга непроизвольно напряглась, потому что Иван вдруг отодвинулся, внимательно посмотрел ей в глаза и спросил:
— Все нормально, Рыжик? Он тебя не обижает?
— Ничего страшного, — быстро сказала девушка. — Просто устала немного. В любом случае завтра он уедет.
Муж недоверчиво покачал головой, но развивать тему не стал, спросив только:
— Завтра? Значит, решились все-таки?
— Да, утром будет физический пуск.
— Не послушали, значит, Матвеева…
— Вот вам и «режим строгой секретности», — рассмеялась Ольга. — Все всё знают!
— Что ты хочешь, «Загорск-дюжина» — как деревня. Слухи разлетаются моментально. Но вот, что я тебе скажу… — он сделал паузу. — Я Матвееву верю больше, чем всем остальным. Он один понимает, как это всё работает. Так что, если он сомневается — то и ты поостерегись. Стой там подальше, что ли… А лучше — вообще не ходи на этот пуск. В твоем положении…
— Нет, — твердо сказала Ольга. — Мы все работали ради этого дня. И у меня всего седьмой месяц, рано еще изображать из себя наседку на яйцах.
— Люблю тебя, Рыжик, — обнял ее муж.
— И я тебя. Пошли в кровать, Лизавета Львовна сказала, мне еще можно… Или ты снова будешь сомневаться в ее компетенции?
— В этом вопросе я ей полностью доверяю!

ИСТОРИОГРАФ. «ОБРАТНАЯ СТОРОНА ЛЮБВИ»

— А не хочешь прогуляться? — спросил Борух таким неестественно-бодрым тоном, что я сразу насторожился. — В хорошей компании на пленэр… Как в старые добрые?
— Боря, не пугай меня… Что стряслось?
— Ну что ты сразу? Еще ничего. Просто намечается интересная экспедиция, и сразу подумал: «Ба! А ведь нашему другу-писателю это дало бы кучу новых впечатлений!»
— Боря…
— Ладно, ладно. Ты же знаешь, что мы ищем базовый срез этих… Как их там сейчас называют?
— Агрессоров?
— Ага, их, чтоб им повылазило, — закивал Борух, — И наши аналитики…
— Какие «наши аналитики»? Откуда у нас аналитики?
— Подловил, — признался Борух, — не наши. Ну, то есть, не совсем наши. Помнишь забавного бородатого поца, который жену свою искал?
Я вспомнил. Мне он не показался таким уж «забавным» — вполне адекватный мужик. Учитывая, конечно, обстоятельства.
— Позывной «Зеленый»? Погонщик троллейбуса?
— В точку. Поц, оказывается, не только по троллейбусам горазд. Умеет какие-то «графы и таймлайны» — только не спрашивай меня, что это. Андрей с ним договорился, и он по нашим данным что-то вычислил.
— Круто, — настороженно признал я. — А я причем?
— Тут, понимаешь, такое дело…
Я вздохнул, закатил глаза и демонстративно посмотрел на часы. У меня сегодня еще была лекция.
— Короче, туда надо идти сложным путем, через несколько транзитных реперов. А у тебя по этим делам довольно приличный опыт…
— Я далеко не самый опытный оператор, — тут же открестился я.
И это я еще себе польстил — в коммуне было несколько зубров, по сравнению с которыми я даже не птенец — а так, яйцо недовысранное.
— Зато ты в теме, — не сдавался Борух. — Совет не хочет увеличивать число посвященных, а ты уже и так во всем этом по уши. Ха! — он звонко хлопнул себя тактической перчаткой по наколеннику, — это они еще не знают, что мы стороннего аналитика привлекали! У Палыча бы остатний глаз от злости выскочил!
— Это ж Ольгина идея, да? — дошло до меня, как до жирафа.
— Ну, если честно… Просто ей как-то неловко самой к тебе подкатить.
— Ольге — и неловко?
— Ну, она ж тоже живой человек, как ни крути. Ты отказался быть ее оператором, она уважает твое решение. Но обстоятельства…
— Стоп, у нее же есть оператор. Андираос, белокурая бестия, истинный ари… то есть, альтерионец, конечно.
— Ревнуешь?
— Еще чего! — сказал я Самым Честным Тоном, какой сумел в себе отыскать.
Борух внимательно на меня посмотрел, покачал головой, поцыкал зубом, но комментировать не стал. И правильно, и не надо.
— Андрюха в первую голову проводник, — пояснил бывший майор. Или майоры бывшими не бывают? — Это не то же самое. Воронцов его немного натаскал с планшетом, резонансы он худо-бедно находит. Но, если проводник он один из лучших, то оператор так себе, очень средненький. А на транзитных реперах, сам знаешь — только от чутья зависит, прямо мы пойдем, или будем петли нарезать для триангуляции. Кроме того, если в команде разом и проводник, и оператор, то шансы унести ноги становятся сильно выше.
— В общем, — Борух поднялся с садовой скамейки, на которой мы беседовали. — Мне тоже с тобой было бы спокойнее. Ты редкостно везучий поц.
— Везучий, я? — я удивленно смотрел вслед Боруху. — Издеваешься?
Никогда не думал о себе в таком ключе. Везение — штука амбивалентная. Если ты упал в море говна, но выплыл — ты везунчик, или наоборот? С одной стороны — выплыл же! Не утонул! С другой — упал же! В говно!
Всегда считал себя скорее выплывшим, чем везучим, но это как с наполовину пустым или полным стаканом. Чужой всегда выглядит полнее своего.

— Нет, это не совсем так, Настя, — сегодня спящих на лекции не видно, да и задние ряды заполнены взрослыми коммунарами гораздо плотнее, чем обычно. Видимо, прошел слух, что я рассказываю что-то интересное.
— Даже рискну утверждать, что совсем не так.
Белобрысая любительница сложных вопросов сегодня в ударе. Приходится отдуваться. Уводит, конечно, дискуссию в сторону, ну да ладно. На самом деле она мне нравится — умненькая девочка, и с характером. И еще — есть в ней легкая чертовщинка какая-то. Некое трудно уловимое отличие от остальных.
— Война вовсе не является форс-мажором для социума. Что? Да, простите. Не является экстраординарной ситуацией, можно так сказать. Запишите: «форс-мажор» — юридический термин, означает возникновение внешних обстоятельств непреодолимой силы, препятствующих выполнению обязательств по некоей сделке. Пояснить нужно? Поясняю:
Вот, допустим, ты, Настя, пообещаешь Вазгену Георгиевичу собрать помидоры в его парнике в обмен на десять порций шашлыка — чтобы накормить друзей на день рождения. Шашлык вы слопаете, а на парник набегут мантисы, и собирать будет нечего — вот это будет форс-мажор. В этом случае вы не будете виноваты, что не собрали, понятно?
Я переждал гомон детских голосов, обсуждающих эквивалентность шашлыка и сбора помидоров, и закончившегося неожиданным выводом, что дядя Вазген не жадный и шашлык просто так даст. А если помидоры надо собрать — то пусть попросит, они помогут. Осознание товарно-денежных отношений дается здешним детям с трудом.
— Итак, возвращаясь к войне, — перешептывания моментально стихли. — Война для человека это норма, а не исключение. В одном только двадцатом веке, кроме известных вам двух мировых войн, произошло более трехсот пятидесяти локальных военных конфликтов. После сорок пятого года, то есть в условно «мирное время» в военных действиях погибло более тридцати пяти миллионов человек. И это не характерная примета новейшей истории, нет. В конце девятнадцатого века подсчитали, что за предыдущие двести лет Россия была в состоянии войны сто двадцать восемь лет. С четырнадцатого века по двадцатый насчитали триста двадцать девять лет войны. Две трети истории воюем, одну — отдыхаем. Долгое время думали, что раньше было лучше. Что война — порождение более-менее развитых цивилизаций, которым есть, что делить в мире. Но потом антропологи, исследующие жизнь диких примитивных племен, выяснили, что девяносто пять процентов таких обществ, имеющих самый разный уклад и культуру, постоянно воюют.
— А пять процентов? — немедленно спросила белобрысая Настя. У этой не соскочишь…
— Пять процентов — это изолированные племена, которые и рады бы подраться — но не с кем.
— Как мы? — хихикнул кто-то из середины аудитории.
— Да, как вы, — подтвердил я совершенно серьезно. — Но, как только обстоятельства меняются, и они начинают соприкасаться с другими народами, тут же начинается взаимная резня. В норме для примитивных племен смертность от военных действий составляет до тридцати пяти процентов мужского населения. То есть, если бы вы были какими-нибудь индейцами… Знаете, кто такие индейцы?
Дети закивали, кто-то изобразил пантомимой луки и томагавки. Наверное, в здешней библиотеке есть книги Фенимора Купера.
— Так вот, если бы вы были индейцами, треть мальчиков погибала бы в непрерывных племенных войнах. Цивилизация, при всей видимой масштабности современных баталий, этот процент не увеличила, а очень сильно сократила. В самой масштабной — пока, — войне современности, Второй Мировой, наша — то есть, в некотором роде, и ваша, — страна потеряла около двадцати миллионов человек. Это чудовищная цифра, но это всего двенадцать процентов населения. В самые тяжелые годы войны общая смертность не поднималась выше двадцати процентов. У индейского мальчика шансов выжить было куда меньше, чем у солдата на фронте.
Дети призадумались. Я подумал, что только что здорово снизил популярность игры в индейцев. Если, конечно, здешние дети в них играли. Они вообще играют? Ни разу не видел.
— Первые хомосапиенсы из верхнего палеолита долбали друг друга каменными топорами почем зря. Следы на костях в захоронениях говорят об этом со всей определённостью. Да что там, даже шимпанзе, наиболее близкие к нам по организации общества обезьяны, — и те не дураки повоевать. А уж когда население северного Причерноморья в конце четвертого тысячелетия до нашей эры научилось плавить бронзу и запрягать лошадь в колесницу… От Шотландии до Памира не осталось мужчин другого племени, только исследования женской митохондриальной ДНК — я при случае, расскажу, что это, — позволили ученым судить о существовавшем там раньше человеческом многообразии.
— Но почему? Почему люди такие… злые? — ну вот, моя белобрысая оппонентка чуть не плачет.
— Ты не права, Настя, — мягко ответил я. — Люди воюют не потому, что злые, а потому, что добрые.
Оглядел притихшую аудиторию и продолжил:
— Любой социум — племя, народ, Коммуна, — существуют благодаря присущему людям, как виду, альтруизму, способности поступиться своими интересами ради интересов другого. Из него происходит такое прекрасное явление, как бескорыстная помощь близким, которую мы называем «добротой». Природа дала нам ее не просто так — доброта позволила людям создавать устойчивые коалиции, объединяться для достижения совместных целей. Именно доброта, сопереживание близким, сделала человека, не самое сильное физически млекопитающее, доминирующим видом. Но есть у нее и обратная сторона. Альтруизм неразрывно связан с так называемым «парохиализмом» — запишите это слово, пригодится, — разделением окружающих на «своих» и «чужих».
Дети заскрипели карандашами, а я, подождав, пока они допишут, продолжил:
— Ненависть к чужим является оборотной стороной любви к своим, а воинственность является неизбежным спутником дружелюбия. Вы сейчас учитесь воевать, тренируетесь с оружием, стоите на постах, готовые стрелять, не потому, что ненавидите врагов, а потому, что любите друзей. Разве вас ведет ненависть?
Нет, вас ведет любовь…

КОММУНАРЫ. ДЕНЬ ПОСЛЕ

— Бред какой-то… — растерянный Лебедев повесил трубку телефона. — Мигель, сбегай наверх, посмотри, что у них там стряслось.
Младший научный сотрудник отдраил закрытую на время эксперимента гермодверь и быстро затопал вверх по лестнице, поднимаясь из расположенной глубоко под землей лаборатории.
— Мне кто-нибудь объяснит, что случилось? — неприятным голосом спросил Куратор.
Ему никто не ответил — ученые собрались над столом, раскатав по нему ленты самописцев, и увлеченно указывали друг другу на какие-то пики и провалы.
Директор подошел к двери в машинный зал и выпустил оттуда, наконец, Андрея.
— А чего выключили? — сразу спросил тот. — Я почувствовал — прокол был, но не успел даже шаг сделать…
— Не выключили, — не отрываясь от бумажных лент, сказал Матвеев. — Фаза перескочила. Вот, посмотрите — градиент мощности, как я и говорил. Если бы мы сразу дали полную, сработало бы штатно, а при ступенчатом наращивании фаза у нас загуляла…
— Да, действительно… — нехотя признал Воронцов. — Совсем чуть-чуть не хватило. Если бы реактор…
— То есть, опыт можно повторить? — быстро спросил Куратор.
— Да, конечно, если реактор… Сейчас… — Лебедев снял трубку телефона и крутнул диск. — Реакторная? Николай Никифорович, что там у вас?
Он молча слушал трубку и по лицу его Ольга догадалась, что с реактором не все хорошо.
— Течи в первом контуре, выдавило уплотнения, активная вода в помещении. Собирают тряпками в ведра, по очереди, чтобы много бэр не набрать… Надо расхолаживать ГЭУ и устранять.
— Это долго?
— Трое-четверо суток. Сначала сбрасывать температуру активной зоны, затем выгружать защиту — свинцовые плиты и засыпку, только потом переваривать паропроводы. Но мы все равно планировали перезагрузку ТВЭЛов, их уже доставили из Обнинска. Как раз, пока расхолодим установку, и флотские подъедут.
— Флотские?
— У нас установлен реактор ВМ-А, один из прототипов, разрабатывавшихся для подводных лодок. Опыт его перезарядки есть только у моряков.
— То есть, повторить эксперимент вы сможете не ранее, чем через неделю?
— Скорее, через месяц.
— Понятно, — Куратор задумался.
Ольга искренне надеялась, что на это время он уедет туда, откуда он обычно появлялся, а не будет торчать в «Загорске-12», не давая ей спокойно работать.
На лестнице раздались быстрые и характерно неровные шаги, сопровождаемые стуком трости о ступени.
— Оленька, с тобой все в порядке? — по лестнице, торопясь, спускался обеспокоенный Иван.
— Иван! — воскликнул обрадованный директор. — Что за паникеры в дежурке? Что за чушь несут твои охранники?
— Не чушь, — начальник охраны обнял жену. — Я, Палыч, по-твоему, от скуки на протезе по лестницам скачу?
— Да что там у вас?
— У нас? Это я хотел спросить — а что у нас? Это вы ученые, а мы так, «через день — на ремень»…
— Да что случилось-то?
— В девять сорок две, — четко, по-военному доложил Громов, — прошел короткий воздушный фронт, как волна от отдаленного взрыва. Одновременно прекратилась подача электричества, и наступила темнота.
— Темнота?
— Естественное освещение тоже… хм… погасло. На улице темно, как в новолуние. Даже темнее — совершенно нет звезд.
Все с удивлением и недоверием уставились на Громова, но его вид исключал вероятность глупой шутки. Серьезный человек начальник охраны института. Ответственный.
— А почему в лаборатории свет горит? — спросил Куратор.
— Она запитана от нашего реактора. А остальные помещения — от городской линии, — пояснил Воронцов.
— Реактор! — спохватился директор и кинулся к телефону внутренней связи.
— Никифорыч! Никифорыч, дорогой, не глуши пока! — закричал он в трубку. — Да! Понимаю, да! Держитесь там, как хотите, откачивайте, но оставьте на минимуме! На городской линии обрыв, только на вас надежда… Да, да, верю! Но хотя бы несколько часов продержитесь, без вас никак! Да, подпишу, и даже по двести грамм! Только сейчас не глушите!
Он отключился и растерянно оглядел собравшихся.
— Долго не смогут, уже по двадцать-тридцать максимумов схватили. Течет контур. Надо дать свет в здание, во избежание паники.
— Распределительный узел на первом этаже, в подкорпусе «Б», — сказал хорошо знающий местное хозяйство комендант.
— Пойдемте наверх, товарищи, тут пока делать нечего… — с сожалением констатировал директор, глядя на ворох контрольных лент.
Ольге пришлось помогать мужу — вниз он сбежал по крутой лестнице достаточно легко, а вот подниматься наверх мешал плохо гнущийся протез. Она подставила Ивану плечо. Он не отказался, понимая, что иначе будет всех задерживать, но старался не опираться, чтобы не нагружать беременную жену. Получалось неловко и неудобно. Ольга почти физически чувствовала, как сзади ее сверлит своим рыбьим взглядом Куратор.
Ушедшие далеко вперед ученые столпились в конце лестницы, на площадке, не зная, как быть дальше — в коридорах института царила полная, непроглядная темнота. Так что коменданта ждать все равно пришлось, фонарик оказался только у него. Квадратный сигнальный фонарь светил не очень ярко, видимо, батарейка уже подсаживалась, но без него двигаться было вообще невозможно — кажется, Ольга никогда в жизни не была в такой полной темноте.
На первом этаже было пусто. Испытания установки специально устроили в выходной, чтобы поменьше народу — можно было переключить на себя все ресурсы реактора без риска сорвать работу коллег. Темные безлюдные коридоры, слабый круг света фонаря — у Ольги даже возникло какое-то детское ощущение приключения. Ей не было страшно, пока она не услышала тихий разговор мужа с директором.
— Думаешь, война, Иван? — спрашивал Лебедев, понизив голос.
— А что мне еще думать, Палыч? Электричество погасло, связи нет даже по «вертушке», радио молчит, темнота эта…
— Не понимаю… Почему так темно? — задумчиво спросил директор, но никто ему не ответил.
— Слышите? — Ольга взяла мужа за плечо. — Прислушайтесь!
Все остановились на полушаге и застыли. В неестественной тишине замершего в темноте института послышался тихий, но отчетливый детский плач.
— Ребенок? — спросил удивленный Куратор. — У вас тут есть дети?
— Откуда? — отмахнулся Лебедев.
— Кажется, даже не один… — Ольге теперь казалось, что плачут несколько детей.
— Может, какой-то акустический эффект? Большое пустое здание, сквозняки какие-нибудь… — неуверенно сказал, невольно понизив голос, Воронцов.
— Откуда звук? — спросил Иван. — Не могу понять, такая странная акустика. Гулкое всё почему-то…
— Потому что тихо и людей нет, — сказал Матвеев. — Кажется, из того коридора доносится.
— Надо идти к распределительному узлу, — сказал Куратор. — Остальное подождет.
— Там дети, — настойчиво сказала Ольга. Все замолчали и в тишине детский плач зазвучал отчетливее.
Иван молча направился туда, откуда доносился звук. Поскольку фонарик был один, остальным волей-неволей пришлось за ним последовать. Вышли в один из вестибюлей. В совершенно темном большом зале пятно света от фонарика выглядело особенно жалко, большие окна на улицу были неестественно черны. Плач слышался здесь совершенно явственно, можно было разобрать, что плачут несколько детей, и тихий женский голос их утешает. Откуда доносится звук — не понять, в большом помещении с колоннами он причудливо переотражался.
— Эй, кто там! — закричала в темноту Ольга. — Товарищи, где вы?
Плач замолк.
— Э-ге-гей! — громко крикнул Иван. — Кто там ревет? Вы где?
— Мы здесь, здесь! — донесся откуда-то женский голос. — Тут темно и мы не знаем, куда идти! Мы в какой-то комнате…
— Выходите в коридор и кричите!
Вдалеке скрипнула дверь, раздался приглушенный гомон детских голосов.
— Мы здесь! Ау! — закричала где-то в темноте женщина.
— Этот коридор, — уверенно сказал Иван.
— Мы идем к вам, стойте на месте! — крикнула в ответ Ольга.
— Мы видим ваш фонарик!
Пробежав метров пятьдесят коридора, они увидели два десятка разновозрастных детей, жмущихся к невысокой брюнетке. Младшие шмыгали носами и размазывали слезы по физиономии, старшие делали вид, что ничуть не напуганы.
— Швейцер, Анна Абрамовна, завуч первой школы, — представилась женщина. — А это мои дети… То есть, ученики, конечно.
— Что вы здесь делаете, Анна Абрамовна? — спросил удивленно директор. — Откуда дети?
— Экскурсия у нас, в рамках профориентации. Организовал Дом Пионеров и ваш администратор, Вазген Георгиевич.
— Точно! — хлопнул себя по лбу Иван. — Вазген же подавал заявку! Я и забыл совсем. И твоя подпись, Палыч, там точно была.
— Да, — неуверенно сказал Лебедев. — Что-то такое припоминаю… А где ваш сопровождающий?
— Когда свет погас, Вазген Георгиевич завел нас в кабинет, сказал ждать, а сам ушел. А что случилось? Авария? Дети напуганы…
— Я писать хочу! — сказала маленькая девочка, на вид лет семи, не больше.
— И я, и я! — откликнулись другие.
— И кушать… — сказал неожиданным ломающимся баском сутулый худой подросток.
— Сейчас организуем! — Ольга присела, придерживая рукой живот, на корточки рядом с маленькой девочкой. — Как тебя зовут, малышка?
— Марина!
— Не бойся, Марина, все будет хорошо.
— И свет будет?
— Обязательно будет!
В этот момент, как по заказу, загудели и зажглись лампы. Одна через две, тускло, но вокруг сразу все изменилось — обычный коридор, привычная обстановка, только окна темные, как будто на улице ночь.
— Тетя, ты волшебница? — пораженно спросила девочка.
— Что? А, нет, ну что ты, милая…
Но девочка продолжала смотреть на нее с восторгом и восхищением.
— Так, туалет в конце коридора, — распорядился Иван. — Оль, отведи туда детей, потом собираемся в вестибюле. Не разбредаться! Кто голодный — потерпите, чуть позже организуем питание в столовой.
В вестибюль постепенно собирались и другие ученые. Когда зажегся свет, они начали спускаться из своих кабинетов и лабораторий. Ольга с Анной, сводив детей в туалет, вернулись к остальным, а Лебедев, взяв микрофон системы оповещения ГО с расположенного у входа пульта охраны, заговорил в трансляцию:
— Внимание, внимание! Говорит директор Института Терминальных Исследований Арсений Павлович Лебедев! Товарищи сотрудники, прошу всех срочно собраться в вестибюле первого корпуса! Повторяю…
Одним из первых пришел потерявшийся было Мигель. Он обеспечил свет, переключив на распределительном щитке питание с городской линии на реакторную. Вернувшись затем в лабораторию, обнаружил ее опустевшей, и, пока не заговорила система оповещения, не знал, куда все делись. Он подтвердил то, что все уже видели своими глазами — на улице царила полнейшая, без малейшего проблеска, темнота.
Люди всё собирались, вестибюль заполнялся — несмотря на выходной день, в институте оказалось довольно много сотрудников, предпочитающих тратить личное время на дополнительные исследования, а не на отдых. Из здания реакторной по подземному переходу пришел начальник энергетиков — Николай Никифорович Подопригора.
— Не пидходь, Палыч, — сказал он устало. — Счетчик вид мене як трискачка — дыр-дыр-дыр… Все, глушимо. Не можна дали.
Выходец из Львова, главный энергетик института разговаривал, с точки зрения Ольги, забавно, но сейчас его выговор не веселил. Бледный до синевы и еле держащийся на ногах, Николай явно подошел к пределу человеческих сил и возможностей.
— Запустимо аварийные дизеля, скильки-то в сеть дадим. А реактор глушимо, активной воды по колина. Трое вже лежать, кровью блюют. Остальным я горилки видав, пусть выводят хлопци радиацию…
— Понял тебя, Коля, — ответил Лебедев. — Сколько топлива на дизеля?
— На сутки, много на двое — якшо з гаража подтащить…
— Обеспечим. Глуши, расхолаживай, отдыхай. Как отдохнете — готовьте реактор к перезагрузке топлива.
Николай, по большой дуге обходя скопления людей, и жестами отгоняя приближавшихся, убрел обратно в свои владения. Ольга сочувственно смотрела ему вслед — сильный и добрый, хотя по-сельскому хитроватый, институтский энергетик был ей симпатичен. Его манера нарочито говорить на каком-то суржике казалось ей смешной оригинальностью, хотя муж морщился, качал головой и даже выговаривал Николаю: «Выйдет тебе, Коля, когда-нибудь боком эта бандеровщина…». «Хрущ не выдаст, свинья не съест!» — смеялся тот.
— Все собрались? — спросил Лебедев людей. — Итак, товарищи! Мы пока не знаем точно, что произошло, но обязаны предполагать худшее. Все мы знаем, какая сложная международная обстановка в мире, как велика напряженность, и как американский империализм…
— Палыч, ты политинформацию не разводи! — крикнул кто-то из собравшихся. — Что случилось-то?
— Возможно, это война, товарищи!
Люди на секунду умолкли, а потом загомонили, перебивая друг друга. Ольга почти не помнила войну, как не помнила ушедшего на нее и не вернувшегося отца. В памяти осталось только ощущение постоянного голода и холода. И еще страх — когда их, одних детей, без родителей, вывозили под бомбами по льду из умирающего Ленинграда. Ей было всего шесть, и мать она больше не видела — в эвакуации ее приняла в семью тетка, двоюродная сестра отца. Но многие здесь помнили войну отлично, а то и сами успели повоевать. На праздники боевые ордена и медали украшали грудь каждого второго мужчины и многих женщин. Война — это самое страшное слово, которое можно было услышать сегодня.
— Что с материка сообщают? — в «Загорске-12», городе закрытом, бытовало «островное» ощущение жизни, и все, что за периметром охраны, называли «материком».
— По проводам связи нет, товарищи, эфир тоже молчит. Поэтому первым делом я попрошу наших радистов… Леонид Андреевич, вы здесь?
— Здесь, — откликнулся начальник лаборатории электромагнитных исследований.
— Что у вас оборудованием?
— У нас, среди прочего, есть всеволновая станция, но питание… Все, кроме освещения, обесточено.
— Питание вам дадим, согласуйте с электриками, пусть включат силовую.
— А нам, а нам? — загомонили остальные.
— Спокойно, товарищи! Энергия пока в дефиците…
Как бы подтверждая его слова, свет моргнул, погас, и начал медленно разгораться снова.
— На дизель перешли, — сказал Мигель, — Пойду, отключу наружную подсветку и верхние этажи…
Он направился было к коридору, но директор его остановил.
— Мигель, подсветку наоборот включи всю — и фасад, и парадный вход.
— Но солярка…
— Лучше погаси внутреннее освещение, оставь аварийную линию. В городе света нет, пусть видят, что здесь люди, и идут сюда.
— Война, говоришь?.. — тихо спросил Матвеев.
— А что еще, Игорь? Только вот оружия такого, чтобы Солнце погасило, я до сих пор не видал…
— Зато я видал, — ответил ученый.
— Это где же? Когда? — вскинулся Лебедев.
— А вот сегодня, в лаборатории…
— Ты о чем это?
— Это он, товарищ директор, — раздраженно сказал Воронцов, — на установку нашу намекает. Это все, Игорь Иванович, ваши, ничем не подтвержденные, теории.
— Ничем, значит, не подтвержденные… — посмотрел в черное окно Матвеев. — Ну-ну.
Воронцов только отмахнулся с досадой.
Ольга отметила, что в отличие от скептически настроенного директора и злящегося Воронцова, Куратор слушал ученого очень внимательно.
Горящие половиной ламп люстры вестибюля погасли, на стенах зажглись тусклые светильники аварийной линии. Зато окна засветились отраженным светом наружной подсветки здания.
— Товарищи, нужны добровольцы! — объявил Лебедев громко. — Нужно доставить солярку из институтского гаража к энергетикам.
— Мы сходим! — вперед неожиданно выступил Куратор, держа за локоть своего протеже — Андрея.
Ольга удивилась — он никак не казался ей человеком, готовым добровольно взяться за таскание бочек с топливом.
— Где тут у вас гараж?
— Я покажу, — сказал Иван. — Пойдемте. Надо только фонари взять в пультовой.
— Я с тобой, — быстро сказала Ольга.
— Дорогая, но… мы быстро, не переживай.
— Прогуляюсь с вами, душно. И вообще… — Ольга сама не была уверена, зачем ей это нужно. Наверное, просто боялась остаться одна, без Ивана.
На улице было не просто темно, как бывает ночью. На улице была кромешная тьма, какой Ольга никогда в жизни не видела. Она обволакивала, давила на психику, пугала и тревожила воображение. Казалось, что кто-то смотрит в спину. Когда повернули за угол и сияние фасадной подсветки Института кануло в ночи, большие аккумуляторные фонари стали давать резкие ломаные тени, от движения которых девушка вздрагивала. С ними пошли два молодых техника — Сергей и Василий, мобилизованные по признаку физической силы. Два лихих парня, спортсмены-многоборцы, грудь колесом — но и им было явно не по себе. Они нервно оглядывались по сторонам, а посмотрев в небо, один из них (Ольга так и не поняла, кто Сергей, а кто Василий, они вообще выглядели как братья — в одинаковых серых просторных штанах и белых рубахах) вдруг зашатался и схватился за плечо второго, чтобы не упасть. Девушка подняла глаза и сама присела на бетонное основание ограды — над ней, там, где полагалось быть небу, было нечто чернее самой тьмы, но при этом как будто состоящее из мириад черных, немыслимым образом различимых на черном же фоне, точек. И оно неуловимо двигалось. Это было похоже на текущую по низкому небесному своду угольную пыль, и сразу начала ужасно кружиться голова.
— Что это, Вань? — спросила Ольга жалобно, схватившись за стальные кованые прутья забора, чтобы не упасть. — Что за ужасное небо?
Ей пришлось сделать усилие, чтобы сдержать тошноту — как будто на лодке укачало.
— Не знаю, — мрачно ответил ей муж, — не смотри вверх.
Куратор с Андреем переглянулись, Андрей кивнул, как будто подтвердил что-то. Ольге снова показалось, что они ведут себя странно.
По случаю выходного гараж оказался закрыт. Возвращаться в дежурку за ключами не стали, Сергей (возможно, впрочем, Василий) сбегал с фонарем до пожарного щита и ломиком легко сковырнул символический замок на распашных воротах. В большом бетонном боксе стояло с десяток автомобилей — в основном, бортовые грузовики ГАЗ-51, но были и полноприводные ГАЗ-63 и даже экспериментальный полугусеничный капотный автобус на газоновском шасси, на котором зимой собирали в школу детей из окрестных сел. (В «Загорске-12» вообще было много всего «экспериментального»). Инициатива с сельскими детьми была Ивана — он под личную ответственность продавил нарушение режима ЗаТО, но полупустая школа городка получила докомплект учеников, а деревенские дети — хорошее образование. Родителям вход в город был закрыт, но сами детишки, кажется, были счастливы на время оторваться от сельского быта. За это решение и упорство в его отстаивании Ольга Ивана очень уважала. Он вообще очень любил детей, и вот, скоро у них будет свой… Девушка украдкой погладила живот.
— Солярка для генератора в тех бочках у дальней стены — командовал Иван, — надо будет выгнать этот грузовик, завести на него трап и закатить бочки… Не руками же их кантовать до корпуса? До вечера провозимся.
— Хотя какой уж тут теперь вечер… — добавил он после паузы.
— Выйдите все из гаража, — внезапно сказал Куратор.
— Зачем? — удивился Иван.
— Выйдите, закройте дверь и не заходите, пока я не разрешу.
Все уставились на него в немом изумлении.
— Исполнять! — веско приказал Куратор.
Вася/Сережа послушно развернулись, как по команде «кругом», но Иван даже не пошевелился.
— Вам отдельное приказание нужно? — неприятным голосом осведомился Куратор.
— Мне от вас никаких приказаний не нужно, — спокойно ответил Иван. — Вы мне не командир и не начальник. Не мешайте работать.
— Я Куратор…
— Вы Куратор проекта, а не Института. Я подчиняюсь директору, он мне приказал доставить солярку к дизелям, пока они не встали и не обесточили здание. Этот приказ я и собираюсь исполнить, а вас прошу хотя бы не мешать — помогать, я вижу, вы и не собирались.
Ольга заметила, что Андрей за спиной Куратора сделал шаг в сторону и положил руку на карабин, который так и висел у него на плече все это время. «Они что, с ума сошли?» — поразилась она. Иван небрежно опустил руку в карман пиджака — там он носил, ленясь цеплять кобуру, табельный пистолет. От Куратора этот жест тоже не укрылся, и он отступил:
— Грузите.
Поманив за собой Андрея, он отошёл за угол, и они о чем-то жарко, но тихо заспорили.
— Нет, только гараж! — расслышала Ольга реплику Андрея, но так и не поняла, к чему она относилась.
— Так, ребятки, кто из вас умеет водить машину?
Серега/Вася посмотрели друг на друга и развели руками…
— Эх, молодежь… Ну ладно, вспомню, как это было…
Ловко упершись единственной ногой в подножку, Иван мощным рывком рук забросил себя в кабину. Через секунду мотор загудел стартером, чихнул и завелся.
— Ищите трап! — крикнул он в окно. — Будем бочки в кузов закатывать!
Грузовик дернулся и заглох. Иван чертыхнувшись, завел его снова — и снова не смог тронуться.
— Рыжик, — сказал муж смущенно, — не могу этой деревяшкой сцепление плавно отпустить. Помнишь еще мои уроки? Давай руку, помогу в кабину подняться…
— Ну, давай — первую, газ, сцепление пла-а-вно…

Ольга не с первого раза, но приноровилась к длинному ходу педалей и аккуратно выкатилась из гаража. Лучи фар разрезали темноту желтым коридором, сразу стало не так страшно. Иван осторожно, помогая себе руками, спустился из кабины, и вскоре грохнул откинутый борт, застучали доски трапа, раздались бодрые крики: «Держи, подавай, кантуй!» Ольга осталась сидеть на водительском месте, слушая ровный рокот мотора — не с ее животом туда-сюда прыгать. В боковое зеркало она увидела, что Куратор с Андреем так и стоят в стороне, недовольно глядя на погрузку. «Зачем они тогда вызвались? — недоумевала девушка. — Как им не стыдно — Иван на одной ноге бочки ворочает, а два здоровых человека стоят рядом и смотрят…»
— Давай потихонечку! — затащил себя руками в кабину Иван. Он бодрился, но Ольга видела, что ему тяжело — все-таки возраст, да и последствия давних ранений сказываются. Громов прошел всю войну во фронтовой разведке. Все тело в шрамах, награды хоть на стенку вешай, а ногу ниже колена потерял уже после победы, при зачистке банд. «Расслабился — и сразу нарвался, — смеялся муж, — главное, что выше колена все цело».
До корпуса энергетиков всего метров триста, и Ольга потихоньку докатилась туда на первой передаче — водительского опыта у нее было немного. Только уроки мужа, который утверждал, что это в жизни пригодится (так же, как навыки правильной стрельбы — с места и в движении, приемы работы с ножом и палкой, тренировки внимательности и другие умения разведчика, которыми Иван был переполнен). «Пока сына не родишь — буду тебе передавать опыт, — говорил он полушутя-полусерьезно, — в жизни всякое случается…» Ольга отмахивалась от него, считая, что он, как все ветераны, носит в себе слишком много той войны — и не только в виде осколков в ребрах. Однако не спорила и училась, как могла. Тем более что он преподавал свою жесткую науку умело, не давая слабины, но и не передавливая, а ее хвалил, уверяя, что видит несомненный природный талант.
Аккуратно, в несколько приемов, девушка подала грузовик задом к погрузочным воротам корпуса и остановилась, не глуша двигатель, чтобы фары не выпили аккумулятор.
— Рыжик… — смущенно сказал Иван, — Неловко тебя о таком просить, но…
— Говори, чего уж.
— Не могла бы ты тихонько вернуться к гаражу и посмотреть, чем таким важным заняты там наши столичные гости? Боюсь, на протезе я слишком шумный.
— Ты думаешь, они… что? Шпионы?
— Я пока ничего не думаю, — строго сказал Громов. — Но они ведут себя странно, и мне это не нравится. Я не хотел бы иметь за спиной людей, которых не понимаю. Только очень прошу тебя, Рыжик… Не лезь ни во что. Просто посмотри. Возьми фонарь, и вот еще…
Иван помялся, но все-таки достал из кармана и, оглянувшись, протянул Ольге пистолет.
— Просто подержи в кармане для моего спокойствия, ладно?
Тяжелый массивный ТТ сразу оттянул карман легкой летней курточки, которую девушка накинула поверх платья — на улице оказалось неожиданно прохладно для такого жаркого лета. Она не спеша, но и не особенно прячась, дошла до гаража. Ворота были закрыты, изнутри слабо доносились голоса. Они о чем-то горячо спорили, но слов было не разобрать. Тогда Ольга пододвинула к стене ящик и осторожно влезла на него, чтобы заглянуть в окно. Одного стекла в раме из мелких квадратов не хватало, и стало слышно лучше.
— Что значит: «Не открывается?», — злился Куратор. — Ты мне гарантировал, что, в крайнем случае, из любого гаража… Вот гараж. Вперед!
— Извините, сам не понимаю… — отвечал Андрей растерянно. — Мы как будто не в Мультиверсуме.
— А где? Где еще мы можем быть?
— В заднице… — буркнул Андрей. — Я не знаю, так не бывает вообще. Они что-то поломали своей установкой…
— Толку от тебя… Берем машину и едем отсюда. Может, это локально. Отъедем от Загорска подальше, и все заработает.
Ольга едва успела слезть с ящика, когда створки ворот раскрылись.
— Ну и куда вы собрались? — спросила она закрепляющего ворота Куратора.
— Не ваше дело, — зло ответил он.
— По-моему, вы собираетесь похитить имущество Института.
В гараже взвыл стартер и сразу затарахтел мотор.
— Моих полномочий хватит, чтобы реквизировать весь институт, не то что эту колымагу, — Куратор, не обращая на Ольгу внимания, полез в кабину грузовика, за рулем которого сидел Андрей.
Ольга сделала шаг вперед и, упрямо сложив руки на груди, встала в воротах.
— Что вы делаете? — закричал Куратор из окна кабины, перекрикивая шум двигателя. — Уйдите с дороги, я приказываю!
— Пусть директор решает, какие у вас полномочия, а я вас не выпущу! Может, вы вообще шпион. Или диверсант. Может, это вы все устроили?
— Уйдите!
— Не уйду!
Куратор жестом приказал Андрею ехать. Грузовик медленно, давая Ольге возможность отойти, покатился вперед. Она, упрямо наклонив голову, стояла в свете фар, пока в нее не уперся передний бампер. Машина встала. В кабине произошла короткая перепалка, за шумом молотящего прямо перед лицом мотора девушка услышала только эмоциональный выкрик: «Вот я еще баб беременных не давил!».
— Что здесь происходит? — Ольга выдохнула с облечением — муж вернулся.
— Они пытались угнать машину!
— Эта дура…
— Как ты назвал мою жену?
— Иван Анатольевич! — громко сказал, спускаясь из кабины Куратор. — Разъясните, пожалуйста, вашей супруге, что мои полномочия позволяют использовать имущество института — государственное имущество! — по своему усмотрению.
— В случаях крайней необходимости! — подчеркнул Иван.
— Уж поверьте, она самая крайняя, — Куратор обвел вокруг себя широким жестом, как бы охватывая всю ненормальность происходящего.
— Пусти их, Оль, — устало сказал Громов, — пусть проваливают… Трусы.
Последнее слово он сказал тихо, но Куратор, кажется, расслышал. Он дернулся было, но потом внимательно посмотрел на Ивана, пожал плечами и полез в кабину. Ольга отошла в сторону, к мужу, и они вместе смотрели вслед задним фонарям направившегося в сторону выездного поста грузовику.
— Пойдем за машиной, — вздохнул Иван. — Никак у меня не получается самому вести. Чертова деревяшка…
— Ничего, — девушка взяла хромающего больше обычного мужа под руку. — Я слышала, скоро всем инвалидам дадут специальные машины с ручным управлением. Будешь снова кататься.
— Я пока на мотоцикле! На нем и я с одной ногой управляюсь, — действительно, в институтском гараже был потасканный, трофейный ещё, «Цундап» с коляской, и Иван его часто брал, если надо было быстро смотаться на периметр.
К машине шли, подсвечивая себе фонарями. Иван хромал все сильнее, видимо, от чрезмерной нагрузки натер себе культю протезом. Ольга не спрашивала — знала, что отшутится, но в глубине души будет расстроен, что она заметила. Он до сих пор не смирился с потерей ноги, и особенно с тем, что иногда приходилось просить о помощи. И он, конечно, замечал взгляды, которые бросают на них всякие… Двадцать лет разницы! Целая Ольгина жизнь! «В дочки годится», — шипят за спиной. Иван силен и здоров молодым на зависть, ясностью ума утрет нос кому угодно, но в глубине души очень боится физической немощи. Высматривает тайком перед зеркалом седые волосы…
— Вы на машине? — обрадовался Лебедев, когда они вернулись в институт. — Отлично, это очень кстати.
В вестибюле стало поменьше народу, но появились новые лица. Многих Ольга знала — это сотрудники, которые живут поблизости от института, молодые семьи из общежития, многие с детьми.
— Из общежитий, видите, сами на свет пришли, — подтвердил ее впечатление директор. — Там темно, выбирались группами, кто со свечкой, кто с фонариком. Насосы встали, воды нет, плиты не работают, дети голодные… В столовой организовано горячее питание, почти все сейчас там. Вас я попрошу на машине проехать по улицам городка, покричать, чтобы шли к институту. Только аккуратно, я вас умоляю, не провоцируйте панику. Люди и так напуганы. Вот вам громкоговоритель.
Лебедев протянул Ивану электрический «матюгальник» на батарейках.
— Хорошо, сделаем, — ответил коротко Иван.
— А где наш Куратор? — запоздало поинтересовался директор.
— Удрал, — жестко ответил Громов. — Реквизировал «шестьдесят третий» из гаража и рванул со своим этим Андреем на выезд. Вам разве с поста не доложили?
— Ну, баба с возу… — тихо сказал Лебедев. — Странные они какие-то, между нами говоря. Но с самого верха прислали, не нам решать. А вот с постом связи нет, даже по ТА-57. То ли обрыв на линии, то ли… Прокатитесь до него заодно, ну и…
Лебедев замялся.
— Проверить дорогу? — догадался Иван.
— Да, хотя бы до Александровки. Посмотрите, что там творится, есть ли электричество, связь… Только не задерживайтесь, сразу назад, и на обратном пути подбирайте, если кто к дороге выйдет.
— Задача ясна, — Иван кивнул и захромал к машине, Ольга пошла за ним.
— Холодает, или мне кажется? — поежилась она, выйдя на улицу.
— Да, вроде как попрохладнело, — согласился муж. — Ничего, сейчас отопитель в машине включим.
— Как вот так можно? — спросила девушка, осторожно выруливая в ворота кованой ограды Института. — Бросить порученную тебе работу, людей, уехать… Ладно, будь ты слесарь какой-нибудь, но тебе же партия государственное дело поручила! Нет, не понимаю…
Иван помолчал, украдкой разминая ногу над протезом, потом ответил серьезно:
— Я тоже не очень понимаю этих, нынешних. Культ личности, конечно, правильно ругают, много допустили перегибов, но тогда как было — если тебе большое дело поручили, то полномочия у тебя огромные, можешь требовать с людей жестко, но и ответственность на тебе полная. Не справился, завалил — извини, ответишь по всей строгости.
— А сейчас?
— А сейчас на каждый чих бегут наверх докладывать, бумажками задницы прикрывают… И дело не идет, и спросить, если что, не с кого — все друг на друга кивают. А главное — приезжает вот такой молодой и борзый, и непременно оказывается чей-то родственник. Уж прости мое старческое брюзжание, но те, кто повоевать успел, мне как-то понятнее. Война — она многое по местам в головах расставила…
— Уж сразу «старческое», — засмеялась Ольга. — Не изображай дедушку, ты еще даже не папа!
Темная улица была пуста. Дважды они останавливались, и Иван кричал в мегафон: «Внимание, граждане! Ситуация под контролем! Не паникуйте, берите предметы первой необходимости, документы и продукты, собирайтесь к институту!»
Никто им не отвечал, никто не выходил.
— Ну, что они? — нервничала Ольга.
— Не переживай, — успокаивал ее муж. — Темнота, ничего не понятно, люди растерялись. Сейчас нас услышат, соберутся, на обратном пути подберем женщин и детей, остальным дорогу покажем…
— Кстати, о дороге… — Ольга выжала педаль тормоза и грузовик, скрипнув колодками, остановился. — А где мы едем?
— Заблудилась? — засмеялся муж. — Мы же выехали по Ленина направо, а значит сейчас… Хм, да, что-то не то.
Он растерянно замолчал.
— Мы проехали школу, — сказала Ольга, — потом первый гастроном, дальше должен быть слева Дом Быта… А это что?
— Это Дом Культуры.
— И как мы у него оказались, он же в другую сторону? И почему он справа?
— Не понимаю, мы же никуда не сворачивали… — Андрей открыл дверь кабины, оттуда потянуло холодом. Он огляделся, осветив фонарем ближайшие дома.
— Ну да, получается, что мы снова едем к Институту, а не от него. Только с другой стороны. Чертовщина какая-то. В лесу бы я сказал, что леший водит, а тут кто? Городовой?
— Городовой — это такой полицейский при царизме, — улыбнулась Ольга. — А ты, оказывается, у меня суеверный!
— В окопах атеистов не было, — мрачно ответил Иван. — Поехали вперед, до Института пока, а там посмотрим.
Подъехав к институту, Ольга сосредоточилась на том, чтобы не задеть кузовом ворота и чуть не врезалась в стоящий на подъездной дорожке грузовик.
— Надо же! — удивился Иван. — Вернулись!
В вестибюле, который, благодаря пульту охраны и ГО с системой оповещения, стал импровизированным штабом, осталось всего несколько человек. Сотрудники куда-то разошлись, директор и ученые сидели за принесенным из какого-то кабинета столом. На нем был чайник, стаканы в подстаканниках, бутерброды с колбасой и настольная лампа. Благодаря ей стало даже уютно — остальное помещение утонуло в тени, верхний свет ради экономии выключили, только тускло тлели аварийные лампочки на стенах.
— Нет, никак! — злобно говорил Куратор. — Уж поверьте, мы попробовали все дороги и направления, пытаясь покинуть город!
— Уж в этом вашем стремлении я нисколько не сомневаюсь, — с ехидцей сказал Лебедев.
— Я не обязан перед вами отчитываться! — вспыхнул Куратор.
— А вот и Громовы вернулись, — обрадовался директор. — Ну, что скажете? А то товарищ тут такие странные вещи излагает…
— Если речь о том, что выехать из города не получается, то в этом он прав… — признал Иван, тяжело опускаясь на стул и руками пытаясь удобнее расположить протез. — Какая-то ерунда творится, Палыч.
— Да что у вас еще такое?
— Чертовщина, какая-то, сказать стыдно. Ехали на север по Ленина, никуда не сворачивали, приехали с юга. Не понимаю…
— Мы пробовали и на юг, и на восток, и на юго-запад, — сказал раздраженно Куратор. — Весь центр исколесили. Не верите — сами попробуйте!
— Какой диаметр пузыря? — внезапно спросил Матвеев.
— Чего? — удивился Куратор. — Какой диаметр?
— Как далеко вам удалось отъехать от Института?
Куратор с Андреем переглянулись и пожали плечами:
— Трудно понять. Нет никакой границы, темно, и город мы не очень хорошо знаем…
— Мы проехали школу, но не доехали до Дома Быта, — сказала Ольга.
— Километров шесть, угу, угу… В первом приближении сойдет… — Матвеев достал из одного кармана логарифмическую линейку, из другого — блокнот, и невозмутимо погрузился в какие-то расчеты. Все мрачно уставились на него.
— Ну, что там, Игорь? — нетерпеливо сказал наконец Лебедев.
— А чего вы ждете? — поднял голову ученый. — Это вам не квадратное уравнение решить. Идите, вон, людей спасайте…
— Да от чего спасать-то?
— От холода, конечно!

Ближайший наружный термометр оказался на окне помещения охраны. Красный спиртовой столбик показывал плюс двенадцать.
— Ну, прохладно, конечно, для лета, но ничего, в принципе, страшного, — неуверенно сказал Андрей.
— Я на Севере служил, так там летом такое за счастье, жара просто считалась! — бодро ответил ему Сережа или Вася, подтянувшийся со своим небратом-близнецом из столовой. От них вкусно пахло борщом, и Ольга внезапно поняла, что умирает от голода.
— Вань, я пойду в столовую, поем, — сказала она мужу.
— Да, Рыжик, сходи, конечно, — рассеянно ответил он. — Слушай, а у тебя зимние вещи где хранятся?
— В шкафу в прихожей, а что?
— Ничего, ничего. Иди в столовую, тебе надо хорошо питаться.
Только войдя в душное тепло столовой, Ольга поняла, что до сих пор сильно мерзла. В большом помещении было людно, как никогда — сначала ей показалось, что тут собрались все, кто добрался в темноте до Института, но потом она заметила, что преобладают женщины и дети. Мужчин было мало, они торопливо ели и уходили. Вдоль дальней стены устроили, отгородив положенными на бок столами и застелив неизвестно откуда взявшимися матрасами, импровизированные ясли для самых маленьких. Оттуда доносились крики и возня, вокруг сидели несколько матерей, пытающихся уследить за этим хаосом. Было шумно, сильно пахло кухней, работающие от баллонов газовые плиты нагрели воздух до настоящей жары.
На раздаче, посмотрев на ее выпирающий живот, налили сразу полторы порции наваристого борща: «Кушайте-кушайте! Вам надо! Вот, творожку еще возьмите со сметанкой. Там самый кальций, для косточек полезно! Берите-берите, не смотрите, что последний, кому еще, как не вам? Жалко, хлебушка нету, приели весь хлебушек…» Дородная пожилая повариха почти насильно всучила ей плошку творога и стакан сметаны. Впрочем, Ольга действительно чувствовала себя голодной и не сильно сопротивлялась.
Присев с краю за длинный стол, она начала с аппетитом есть. Борщ оказался очень вкусным, девушка вбухала туда чуть не полстакана сметаны и смолотила большую порцию, почти не заметив. Творог уже ела спокойнее, замешав с остатком сметаны и посыпав сахаром.
— Ольга Пална! — рядом с ней присел завстоловой, небритый усталый мужчина предпенсионного возраста, фамилии которого девушка не вспомнила. — Говорят, из города не выехать?
— Кто говорит? — строго спросила Ольга.
— Ну… — он неопределенно развел руками.
— Вот панику не надо разводить!
— Да я что… Я, собственно, о продуктах… Кончается же все. Не ждали мы такого наплыва, не запаслись. Хлеба нет, картошка кончается, молочные продукты… Да и холодильники выключили, электричества не хватает. Когда подвоз-то теперь ждать? Кормим, опять же, бесплатно, под запись, директор распорядился. Все понимаю — люди прибежали, в чем были, без денег, не сидеть же им голодом. Но я лицо материально ответственное…
— Не волнуйтесь, — веско сказала Ольга. — Во всем разберутся, все будет хорошо. Лебедев обязательно все решит.
— Вашими бы устами, Ольга Пална, вашими бы устами… — вздохнул завстоловой и ушел, горестно качая лысеющей головой.
Ольга впервые задумалась о сложившейся ситуации в таком ракурсе — действительно, а что, если не удастся быстро наладить сообщение с «материком»? Есть ли в городе — точнее, в его доступной части, — продукты, чтобы прокормить… Сколько людей? Она оглянулась вокруг, но не смогла сходу сосчитать даже тех, кто в столовой. Люди хаотично перемещались, дети бегали и шумели, кто-то ел, кто-то входил, кто-то выходил… Кроме того, в Институте довольно много персонала — электриков, сантехников, грузчиков, водителей, уборщиц, в конце концов, — которые сейчас на рабочих местах. Ах, да, группа энергетиков… Сколько их там? Человек пятнадцать на смене. То есть, счет людей идет на сотни. Хорошо еще, что выходной и лето — иначе могло бы быть намного больше. Скажем, полная школа испуганных детей — а не одна небольшая экскурсия на каникулах…
Вернувшись из столовой, Ольга обнаружила в вестибюле бурное совещание.
— Еще на градус упала! — потрясал термометром завхоз Института Вазген Георгиевич, невысокий пузатый армянин с удивительно волосатыми руками. — И до каких пределов это будет продолжаться, я вас, Матвеев, спрашиваю?
Он так горячился, размахивая своими мохнатыми, как у орангутанга, конечностями перед носом невозмутимого ученого, как будто тот был лично виноват во внезапном похолодании.
— До нуля градусов, — сказал Матвеев спокойно.
— Ничего, себе! До нуля! А у нас уголь для котельной, между прочим, не завезен…
— По Кельвину, — уточнил он. Видя непонимание со стороны Вазгена, пояснил, — это минус двести семьдесят три градуса по Цельсию. Вам понадобится термометр побольше, товарищ Голоян.
— Минус… Сколько? Вы издеваетесь, Матвеев?
Ученый пожал плечами и вернулся к расчетам. Все молча смотрели на него.
— Игорь, ты сейчас пошутил, я надеюсь? — осторожно спросил Лебедев.
— Ни в коей мере, Палыч, — ответил тот. — Но вы можете надеяться, что я ошибся.
— График экспоненциальный, Игорь Иванович! — закричал с порога незнакомый Ольге лаборант. — Как вы и предсказывали!
В его руках была лента-миллиметровка с какого-то самописца, и глаза горели научным восторгом.
— Если проэкстраполировать изменение температуры и учесть вертикальный градиент…
— Спасибо, Антон, — оборвал его Матвеев. — Не надо это озвучивать, пожалуйста. Хорошая работа, давайте расчеты сюда, я их учту. Продолжайте измерения.
Лаборант положил бумаги ему на стол и унесся, топоча ботинками, в темноту коридора.
Воцарилось молчание. Матвеев молча скрипел карандашом по страницам блокнота, все смотрели на него. Вазген, вздохнув, достал из кармана папиросы и направился к двери на улицу.
— Там… Там снег идет! — воскликнул он, через секунду вернувшись. Все, кроме ученого кинулись к дверям вестибюля.
В лучах подсвечивающих колонны фасада прожекторов мягко падали крупные снежинки. Долетая до земли, они сразу таяли, блестя каплями на листьях подстриженных кустов у дорожки. Ольга, забывшись, подняла глаза к небу — и сразу опустила их, когда ее замутило от текучего черного ничто над головой. Казалось, снег идет без всяких облаков, самообразуясь в воздухе.
— Но ведь всего плюс десять? — жалобно спросил Вазген. — Как же так…
— Вертикальный градиент, — пояснил Воронцов. — Вверху атмосфера остывает быстрее, холодный воздух перестает удерживать влагу.
Ольга поежилась — она все еще была в летнем платье и тонкой курточке. Заметивший это Иван сказал:
— Пойдем, прогуляемся до дома, возьмем теплые вещи.
— Возвращайтесь быстрее, — сказал им Лебедев.- Сейчас каждый человек будет на счету.

— И во что мне одеваться? — задумчиво спросила Ольга, стоя перед небольшим шкафом в крошечной прихожей. У нее никогда не было много одежды — не привилось в ней этого женского стремления к нарядам. — На минус двести у меня ничего нет…
— Одевайся на сейчас, и возьми теплое пальто зимнее, — Иван, морщась, разматывал обмотку на культе. На ней проступили бурые пятна.
— Натер? — с сочувствием спросила Ольга. — Давай я тебе мазью намажу…
— Не надо, Рыжик, я сам. Достань лучше мой тулуп караульный, ватные штаны да и валенки, наверное. Минус двести-то, небось, не сразу настанет. А до тех пор много чего может случиться…
— Мы же справимся? — спросила Ольга, упаковывая зимнюю одежду в большой рюкзак мужа.
— Конечно, Рыжик, обязательно, — уверенно сказал Иван. — В институте лучшие ученые Союза, самые оснащенные лаборатории, самые опытные инженеры и отличные производственные цеха. Все, что угодно сделаем!
Обратно шли трудно — Иван не отдавал Ольге рюкзак и с большим напряжением нес его сам, фонарь почти разрядился и еле светил, снег усилился. Он еще таял на теплой земле, но уже собирался пушистыми венчиками на верхушках кустов. Возле Института царила рабочая суета — отъезжали и подъезжали машины, люди что-то грузили, разгружали, несли и катили.
— А, Иван, — обрадовался усталый Лебедев. — Вовремя.
— Бери этих двух товарищей — он указал на Сергея и Василия, одетых в коротковатые им шинели поверх летних рубашек, — и езжайте по магазинам и торговым точкам. Отмечайте все, что надо вывозить.
— Вывозить?
— Принято решение сосредоточить все ресурсы, пока они доступны, в здании Института. У нас множество свободных помещений сейчас. Особое внимание — продуктам и теплой одежде, ну и еще, что там, не знаю…
— Детские вещи, пеленки и так далее, — вмешалась Ольга. — Видели, сколько с детьми? Предметы гигиены — мыло, шампуни…
— Вот! — перебил ее директор. — Слушай жену, Иван, женщины лучше знают. И вот вам радист…
Подошел совсем юный мальчик с тяжелым ящиком «Астры-2» за плечами. Ему шинель была, наоборот, сильно велика, здоровенные сапоги на ногах как будто шли отдельно.
— Умеешь? — кивнул ему Иван.
— Да, нас в радиоклубе учили…
— Молодец. Как зовут?
— Олег Синицын!
— Сколько лет?
— Шестна… Ну, скоро будет шестнадцать.
— Обмундирование у тебя не очень… Но потом что-нибудь подберем. Иди к машине.
Пацаненок захлопал сапожищами к выходу.
— С материком связи так и не было? — спросил Иван директора, но ответил ему внезапно Матвеев.
— Вы что, так и не поняли? — раздраженно бросил он, не поднимая глаз от расчетов. — Нет больше никакого «материка»

Конец ознакомительного фрагмента

fb2, ePub, mobi

от 150 руб.

в наличии

 

в твердом переплёте

от 1580 руб. + доставка

отправка в I полугодии 2019 г.